«Больные, а не преступники»

image

На семинаре в Международном центре истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий, прошедшем 9 февраля, историк Ирина Ролдугина представила доклад о сексуально-гендерном диссидентстве в СССР. В качестве примера неоднозначного отношения молодого советского государства к сексуальным меньшинствам она привела резонансное дело о так называемом сообществе гомосексуалистов, которое было заведено в начале 1920-х. «Лента.ру» записала основные тезисы доклада Ирины Ролдугиной.

«В России проблема гомосексуальности в обществе практически не изучается. Причин тому несколько. Прежде всего, это полный запрет на публичный разговор о телесности и сексуальности в СССР с начала 1930-х годов как составная часть консервативного поворота государства в социальной политике. Существует два главных законодательных акта на эту тему: первый — введение уголовного наказания за мужеложство в 1934 году, второй — запрет абортов в 1936-м.

В отношении дел, связанных с сексуальностью, применялась специальная архивная политика. Во второй половине ХХ века они засекречивались, выносились из списков или, при выпуске новых справочников, просто не попадали в них — книги ложились в спецхранилища. В результате у интересующихся данной темой постсоветских историков сложилось почти единое мнение, что таких источников практически нет. Однако это не так.

Дело о сообществе гомосексуалистов

Светские власти криминализировали гомосексуализм, начиная с воинского устава Петра I 1716 года, и этот закон воспроизводился в законодательстве страны до конца Российской Империи. Большевики проявили сознательность в вопросе декриминализации мужеложства в Уголовных кодексах 1922-го, а затем и 1926 года.

Несмотря на отсутствие уголовной статьи, не существовало единой точки зрения на гомосексуальность. Более мощной и артикулированной позицией становилась медицинская повестка — она рассматривала гомосексуальность как врожденное отклонение. Эта точка зрения была характерна для профессиональных экспертов европейских кругов и обязательно являлась стигматизирующей.

image

Большевики часто прибегали к медицинской экспертизе, чтобы бороться с недружественными политическими элементами, например со священнослужителями, заподозренными в гомосексуальности. Они находили лазейки, чтобы осудить их, используя патологизирующий язык. Например, в протоколе, написанном от руки и составленном 15 января 1921 года начальником угрозыска Петрограда Крамером, сказано, что, согласно полученным негласным сведениям, в доме по Симеоновской улице, квартира номер 1, «находится разная публика с противоестественными целями». Крамер выехал туда на основании ордера милиции с начальником участковых кадров Александровым. Они застали в квартире «95 человек мужчин, часто переодетых в женское платье». Владельцем квартиры являлся отец милиционера боевого отряда городской милиции Александра Эдуардовича Мишеля, Эдуард Мишель, заявивший, что у него сегодня вечеринка и большей части гостей он совершенно не знает. Значительная часть собравшихся «была выпивши, до входа отряда в квартиру из окон ее что-то выливалось», на подоконнике был найден неполный флакон с эфиром, а на полу — подвенечная фата.

Этот эпизод является началом громкого и крупного дела, которое в источниках называется «Дело о сообществе гомосексуалистов». Представляется, что именно это дело стало «полигоном», на котором советская власть инструментализировала свое видение гомосексуальности.

Всех мужчин, задержанных на Симеоновской, арестовали и доставили в отделение милиции на Михайловской площади, где фамилии и адреса были переписаны. Их осмотрел и опросил ученик академика Бехтерева психиатр Протопопов. Формально было открыто следствие, но задержанных под утро отпустили по домам.

image

Народный следователь Васильев в течение нескольких месяцев, ровно в то же время, когда в Наркомате юстиции готовился первый советский Уголовный кодекс, опрашивал этих мужчин. Оказалось, что по социальному составу они являлись военными низших чинов, чиновниками и рабочими. Первое, что поражает в их показаниях, аккуратно записанных следователем ручкой в разлинованной тетради, это откровенность и готовность открыто говорить о деталях своей интимной жизни.

Например, гражданин Иосиф Дубинский показал, что он с детства всегда имел влечение к мужчинам, «лет с восьми-девяти». Дубинский признавался, что бывал «на вечеринках у Андреева на Офицерской улице, у Суворова на Михайловском проспекте, у Шауры на Васильевском острове и у Мишеля». Далее цитата:

«С Андреевым познакомился у него на вечеру, об устройстве вечеринки узнал от кого-то из этой компании. Был знаком с Мишелем, через Мишеля познакомился с Григорьевым, Ивановым, Грековым. С Грековым я знаком через садик у цирка Ченизелли. Кроме Андреева, был на вечеринке у Суворова, с ним я познакомился также в саду за цирком. С тремя или четырьмя посещавших оные вечера (фамилий не знаю, не знаю даже имен, так как знакомство это было мимолетно) я имел противоестественные сношения. На вечеринках оных сношений я ни с кем не имел, но цель устройства этих вечеринок была, безусловно, направлена к продолжению знакомства и сговора для связи».

В других показаниях разделение на «онанизм» и «педерастию» тоже подчеркивается, что, скорее всего, можно трактовать как усвоение медицинского дискурса, который конструировал образ гомосексуалиста как социального психопата.

От стигматизации к субкультуре

Самым известным и популярным автором, который открыл этот жанр, является немецкий психиатр Крафт-Эбинг. Его книга «Психопатия и сексуальность» была издана в Европе огромными тиражами для подобного рода литературы. Она выдержала не менее пяти изданий, особенно после 1905 года, когда ослабла цензура. Похоже, книга оказала недюжинное влияние на самовосприятие гомосексуалов — по крайней мере, это видно из источников.

Показания мужчин открывают мир хорошо артикулированной субкультуры, со своими привычками и законами, которая не упростилась даже в тяжелые и опасные времена гражданской войны, и в которой непосредственное потребление секса занимает последнюю очередь. Большинство задержанных на Симеоновской улице заявили, что их привлекла костюмированная вечеринка, маскарад, «лично меня интересовал только концерт». Однако неожиданно для многих мужчин они оказались в этот вечер свидетелями свадьбы. Двадцатидвухлетний Лев Савицкий, заведующий классами школы при втором запасном инженерном батальоне, со следователем был очень откровенен и подробен.

image

«Свадьба, которая была разыграна на вечеринке, инсценирована была мною», — признавался он. Действующими лицами представления был он и Шаур, изображающий жениха. Посаженую мать изображал Авалов, а отца — Мишель. Шаферов Савицкий вообще не знал.

Он рассказывал, что хлебом-солью, которые принес Киселев, «жениха и невесту» благословлял «в маленькой комнате» Авалов и Мишель. «Затем, когда я с Шауром под руку вышел в зал, нас стали поздравлять, называя «молодыми», — продолжал Савицкий.

Исполнитель роли невесты рассказывал и о том, что в помещении находился некий Васильев, известный этому обществу под фамилией «Вяльцева». Анастасия Вяльцева была очень популярной певицей оперетты начала ХХ века и славилась своей экстравагантностью. В тексте часто фигурируют прозвища — они были очень важны для тех, кто их носил, и являлись одной из черт этой субкультуры. Например, упоминавшийся выше Иосиф Дубинский показал, что прозвище «Зося» было дано «в силу того, что мое имя Иосиф», а прозвище «Мелисонера» он получил ещё в 1918 году от такого же как он участника подобных вечеринок. «Многие даже не знали моего имени и фамилии, узнавали просто по прозвищу, а «Парижанкой» меня зовут за умение хорошо и красиво одеться», — откровенничал Дубинский.

Очевидно, что и другие другие прозвища посетителей мероприятия — «Японка», «Мамуля», «Фру-Фру», «Вера» — феминные. Все это очень похоже на то, что описывает йельский историк Джордж Чонси, автор книги «Геи Нью-Йорка». Для чего мужчины давали друг друга женские прозвища и так гордились этим? Такой субкультурный код помогал им поместить себя в доминантную культуру, подчеркивая значимость женских прозвищ и сексуальную инверсию, которая за этим стоит. Называя себя женскими именами, они бросали вызов этой внешней культуре, которая феминизировала их и маргинализировала.

В свадебном торжестве, организованном по старым канонам (и в этом — единственном — смысле антисоветским), приняли участие все, как предупрежденные о нем заранее, так и узнавшие на месте. Сорокачетырехлетний Георгий Авалов объяснил, что о свадьбе до вечеринки он не знал, но согласился быть посаженной матерью. Вообще, культурный досуг был основным объединяющим фактором для этого сообщества, где многие друг друга знали, а постоянно возникавшие новые лица быстро вливались в компанию.

image

Очень важным в вопросе самовосприятия может быть приведенный выше снимок, сохранившийся в деле. По словам ученых, специализирующихся на истории костюма, он абсолютно уникален. Известно много фотографий этого же периода из европейских столиц и крупных североамериканских городов, где существовала дрэг-культура, то есть культура переодевания мужчин в женские костюмы. Она являлась одной из важнейших составных частей гомосексуальной субкультуры.

На этом снимке можно видеть, что она существовала и в Петрограде, причем в несравнимых условиях, в обстоятельствах голода, нищеты и гражданской войны. Как ее трактовать? Это еще один способ для утверждения коллективной идентичности. Как карнавалы и маскарады, данные мероприятия создавали особое культурное пространство, в котором люди могли переступать запреты, ограничивавшие их поведение.

Версия класса и гендера являлась центральной. Если вечера в нью-йоркском Гринвич-Виллидж были больше по размаху и привлекали не только гомосексуальных людей, то петроградские, несомненно, были скромнее, но все же несли в себе тот же смысл и значение.

По снимкам, сделанным в квартире, понятно, что вторжение милиции собравшихся совершенно не смутило. Они продолжали позировать и не выходили из образа. Открытость, с которой мужчины говорили о своей гомосексуальности, свидетельствует, что преступный флер добровольного мужского секса, преследовавшийся по закону до 1917 года, довольно быстро исчез из сознания. Некоторые из задержанных восприняли неожиданное столкновение с официальными властями как шанс предъявить новым большевистским властям свою идентичность, легитимировать ее. Александр Мишель, хозяин квартиры, говорил следователю:

«Что приглашенные Шауром были, как и я, педерастами, я знал. Устройством вечера не предполагалось устройство оргий, коих я в своей квартире ни в коем случае бы не допустил. В заключение скажу, что мы все не являемся преступниками, а психически больными людьми. Больше я показать ничего не могу».

image

Влиятельный медицинский дискурс, как можно видеть, был полностью усвоен, но обращает на себя внимание то, насколько эмансипационным был этот импульс. Эти мужчины не считали себя обязанными скрываться, стыдиться и врать. В отделении милиции, где они пробыли до утра, эти люди вели себя крайне непринужденно, что привело в замешательство одного из сотрудников, который написал об этом рапорт.

В рапорте говорилось, что двое арестованных поглаживали друг друга по спине и целовались. Нежной парой оказались военмор с транспортного корабля «Кама» гражданин Тимофеев и выходец из крестьян гражданин Приловский. Имея рапорт на руках, тот же народный следователь Васильев впоследствии задал вопрос одному из задержанных и получил ответ: «Да, он целовал меня в щеку, наверно я ему нравлюсь».

Преступники, больные или жертвы?

Как же реагировали на это власти? Реакция была очень спокойной, ненасильственной. Задержанных отпустили утром, следователь размеренно собирал у них показания и, кажется, не был ни удивлен, ни шокирован.

Историк Дэн Хили показывает, что в новом Уголовном кодексе, вступившем в действие летом 1922 года, статья о мужеложстве была отменена сознательно. Юристы руководствовались в целом эмансипационными представлениями, хотя оно вызвало в профессиональном сообществе несовпадение во мнениях.

В еженедельнике советской юстиции всего спустя три месяца после введения Уголовного кодекса (на тот момент дело о сообществе гомосексуалистов не было закрыто) появилась анонимная статья под названием «Процессы гомосексуалистов».

В ней обсуждались «редкие процессы», в которых пришлось решать вопрос о наказуемости гомосексуализма. Автор отмечал, что, в случае с делом о сообществе, сотрудники ЧК обнаружили в квартире «картину семейного торжества, невесту в подвенечном платье, дам в туалетах и тому подобное». Но потом, после проверки личности оказалось, что все собравшиеся — мужчины, а поводом для собрания являлись их «гомосексуальные стремления, сближение мужчин с мужчинами».

«Квартира, в которой они собирались, являлась своеобразным клубом, а вернее — притоном для такого рода развращенных людей», — с негодованием отмечал автор статьи. Далее он называет показания задержанных «циничными» и «хвастливыми» и заключает, что подобные собрания могут способствовать вовлечению в этот круг большего числа лиц. «Наиболее правильным разрешением вопроса было бы воспрепятствование публичному и открытому проявлению своих ненормальных стремлений», — резюмировал аноним. Он предлагал применить в отношении фигурантов дела статью УК 171 — по содержанию притонов, или же 176 — «Хулиганство».

imageВыдержанный в жесткой задорной риторике, текст, скорее всего, лоббировал негативное отношение профессиональной среды к этому делу, поскольку оно еще не было закончено. Скорее всего, он принадлежит перу одного из юристов Наркомюста и демонстрирует далекую от единства точку зрения на гомосексуальность даже среди профессионалов.

Обращает на себя внимание терминология, которой оперирует этот аноним. Она не медицинская, но, безусловно, осуждающая. Автор старается объяснить читателю, что отсутствие статьи за мужеложство не может выхолащивать из дела всю его суть. Какая-то подходящая статья все-таки должна быть найдена, чтобы извращенность так или иначе была наказана.

Бумаги дела показывают, что первоначально оно было направлено в губревтрибунал. Это чрезвычайный судебный орган, работавший в некоторых частях страны с 1918 по 1923 год и вершивший правосудие в отсутствие Уголовного кодекса. На губревтрибуналы было возложено рассмотрение дел о шпионаже, подлогах, взяточничестве, хулиганстве — спектр их полномочий был широкий.

Они не были связаны никакими ограничениями в выборе мер борьбы. Внесудебный расстрел по приговору этих органов был явлением достаточно обыденным. Оно входит в историческое понятие «красного террора».

Но затем это дело оказалось в отделе юстиции — Губюсте. О нем был прекрасно осведомлен Наркомюст, который получил его весной 1922 года — ровно в тот момент, когда еще шло обсуждение нового Уголовного кодекса. Возвращая это дело в низшую инстанцию (Губюст), в записке Народного комиссариата юстиции было сказано, что существование организованного сообщества гомосексуалистов, безусловно, «действует разлагающе на окружающую среду, вовлекая в разврат психически неустойчивые элементы». Там же, однако, отмечалось, что из дела не видно, чтобы следователь ставил вопрос о мере пресечения.

Потом оно попало в особую сессию Петрогубсовнарсуда, который тоже не стал его рассматривать и отправил в низший районный суд по месту происшествия. Инструктор первого органа, впрочем, в заключении по делу также пытался криминализировать его, включив несколько статей уже принятого кодекса — 168-ю («Развращение малолетних») и 171-ю («Принуждение к занятию проституцией, содержание притонов разврата, а также вербовка женщин для проституции»).

В ноябре 1922 года петроградский народный следователь окончательно сформулировал постановление по этому делу. Согласно ему, 95 его фигурантов представляли сообщество гомосексуалистов. На момент составления постановления большинство из них разъехались, так как дознание шло уже больше года. Из дознания становилось ясно, что лица, входящие в сообщество, «занимались педерастией и онанизмом, вследствие чего в него входили исключительно мужчины».

Следователь заключал, что так как за «педерастию и онанизм» Уголовным кодексом не предусмотрено наказание, то следует усматривать в деяниях фигурантов дела хулиганство, то есть действия, предусмотренные статьей 176 УК. Владельца же квартиры, Мишеля, признали виновным по статье 171 — «Создание притона разврата». В постановлении было указано, что, согласно заключению профессора Бехтерева, подследственные являются «людьми больными и психопатами», а потому в их действиях состава уголовного преступления нет. Дело было направлено на амнистию и прекращено в 1923 году, в честь шестой годовщины Октябрьской революции.

Свидетельство Бехтерева, крупного психиатра, который работал с гомосексуалами и пытался их «лечить» с помощью гипноза с конца XIX века, очень важно в этом деле. Он предлагал задуматься, нет ли в «сборище гомосексуалистов чего-либо противоречащего общественной нравственности, распространения сближений между людьми одного и того же пола». Бехтерев отмечал, что с государственно-общественной точки зрения распространение таких «противоестественных склонностей представляется явлением вредным».

В этом заключении он говорит, что подобные собрания, несомненно, опасны для людей с неустойчивой психикой, но резюмирует, что гомосексуалов нельзя наказывать, так как сама их ориентация не является преступлением. Более того, в нескольких статьях, написанных по итогам этого дела, Бехтерев развивает данную мысль и приходит к выводу, что гомосексуальность сама по себе может быть явлением не только биологическим, но и социальным. В некотором смысле его точка зрения была новаторской для всего европейского контекста».

автор: Михаил Карпов

источник: Lenta.ru

читайте также:

Контрреволюционные организации среди гомосексуалистов Ленинграда в конце 1930-х годов и их погром

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Только у нас

«Оранжевые» режиссеры «народного схода» на Манежной
У якобы самоорганизующегося мероприятия, намеченного вечером 15 января в центре Москвы, обнаружился влиятельный и опыт...
На 15 января Москве готовят Евромайдан по полной программе
"Болотные" готовятся вновь погрузить Москву в 2012 год. Запланированный "сход в поддержку Навального" 15 января 201...
Актер Пашинин: От нацпартии Соловья к апологии Майдана и карателей (ФОТО, ВИДЕО)
Еще один второразрядный актер всплыл в компании украинских карателей: Да еще и призывая к убийству своего рос...
Русский антиклерикал в подручных у украинского карателя
Оппозиционный "иуда" из России вызвал омерзение даже у заместителя Коломойского. Борис Филатов написал 4 декабря в Fa...